evrica_taurica (evrica_taurica) wrote,
evrica_taurica
evrica_taurica

Александр Грин

Грин в Ст. Кр
*

23 августа 1880 года родился Александр Грин.
С детства любимый особенно, и в последние годы ставший для меня ещё ближе.
Что кажется в Грине самым ценным?
Верность светлой мечте - при таких убогих обстоятельствах...
Но он был богач - любящий и любимый женщиной, поистине достойной его.
Какая это была любовь?

А вот какая:
Из воспоминаний Нины Николаевны Грин:
Подарки Грина и моя одежда

Материальные дела наши были очень плохи. Как-то, будучи в Мос­кве, я остановилась у окна небольшого ювелирного магазина. Бесцель­но остановилась и засмотрелась на ожерелье на витрине: узкий золотой филигранный поясок заканчивался крошечными золотыми шариками, идущими по всей длине его. А на каждом шарике висело по небольшой речной жемчужине. Оно пленяло глаз тихой нежностью.

Вечером, сидя с Александром Степановичем за чаем, я, по обык­новению, рассказывала ему про всё о своем дне. Рассказала и об ожерелье. Он загорелся: "Где ты его видела?" Говорю, что не помню, я уже поняла свою ошибку: не надо было мне говорить. "Ты мне скажи только — где. Я хочу его посмотреть: ты красиво о нем расска­зала. Думай не думай, я не собираюсь его купить, у нас ведь "де-кохт"cxxxv, — говорит Александр Степанович. "Вот потому-то я тебе спокойно и рассказала. Не знаю я, где этот магазин, действительно не знаю", — говорю ему. Но он пристал, чтобы я ему назвала район, где ходила. Это было недалеко от Белорусского вокзала.

Прошло с неделю. Я и думать уже забыла об ожерелье, как прихо­дит вечером Александр Степанович с небольшим букетом цветов. Любил он мне дарить цветы, много дарил, а в нужду хоть одну ро­зочку да принесет. Глаза его весело и победно светятся. В букете — коробка. Открываю: на бархате тихо улыбается мне ожерелье. "О, Собик, как же так! Как ты его нашел? Где, чтобы купить его, пому­чил свою бедную душу?" — вздыхала я, примеряя ожерелье. "Нинуша, оно словно нарочно для тебя сделано. Как я рад, что нашел его... Три дня обследовал всю окрестность вокруг Белорусского вокзала и... нашел. Немедленно отправился во Дворец трудаcxxxvi, решив нажать все концы в этом лабиринте, где ко мне попросту относятся. Два дня жал, жал и нажал сто пятьдесят рублей. Цену ожерелья. Все эти дни, засыпая, видел его на твоей шейке".

Много было разных подарков от Александра Степановича, всегда любовно, со вкусом выбранных. Они меня волновали: такая в них сквозила забота, любовь ко мне. Всё ушло, погибло, а тепло воспоми­наний осталось в сердце моем. И лишь воспоминание о последнем подарке Грина камнем лежит на моей совести.

В ноябре 1930 года мы доживали последние дни в Ленинграде. После судилища с Вольфсоном получали деньги. Мать из Феодосии писала о всё растущей дороговизне, исчезновении на рынке многих жизненно важных продуктов. Мы покупали их в Ленинграде, зако­лачивали в ящики для отправки багажом. Деньги полученные рас­пределяли так, чтобы за уплатой всех долгов и процентов по ним, у нас осталось не менее как на полгода средней жизни. Мы очень-очень устали от тягот этого страшного года, и ехать снова в Москву на гонорарную "добычу" у нас не было нервных сил.

Как-то вечером приходит Александр Степанович домой и торже­ственно вручает мне довольно большой футляр. Раскрываю: прелес­тная гравированная серебряная чайная чашечка с блюдцем и ложеч­кой. И что со мною случилось тогда, до сих пор не могу в себе понять, но я отчаянно расплакалась и стала упрекать его, что он не хочет серьезно подумать о будущем, а покупает такой дорогой пода­рок, на стоимость которого можно на целый месяц запасти продук­тов. Он же знает, что сердцу моему нужны не дорогие подарки, а только заботливые. И всё в таком же роде.

Ошарашенный Александр Степанович с недоумением смотрит на меня. Такая сцена была непривычна и неожиданна для него. Я все­гда, памятуя обычный для нас недостаток денег, просила его не да­рить мне дорогое. Но если он уже сделал это, то, радуясь подарку, принимала его любовно. А тут слезы лились без конца. Может быть, это была реакция на непрерывную жестокую душевную боль, томив­шую меня последние месяцы. Не знаю. Александр Степанович очень взволновался, стал ласкать, уговаривать меня успокоиться, обещая сразу же отнести чашечку в магазин. "Но что-то, дружок, я должен тебе подарить, не могу же я без этого, а теперь растерялся: не знаю, что", — говорил он. "Подари ты мне шкатулочку за пять рублей — и больше ничего", — попросила я его, еще плача.

Грин ушел и через полчаса вернулся с хорошенькой старинной шкатулочкой для писем. Купил ее в антикварном магазине. "Всего только за десять рублей", — порадовал он меня. Шкатулочка была тяжелая. Хотела ее открыть, а ключа нет. Александр Степанович, видимо, в волнении потерял его по дороге. Вскрыл ее перочинным ножом: там лежали веселые разноцветные марципаныcxxxvii. Его душа не могла не сыграть ласково. К его приходу я уже устыдилась своей истерики и сердечно просила прощения. Но на душе навсегда оста­лось чувство вины: зачем я уничтожила минуту сказки в его душе. Много ли дней удалось нам прожить на эти сохраненные деньги? И сколько их, тяжелых, предстояло нам впереди...

С деньгами у нас почти всегда было туго, а я любила принаря­диться. Поэтому решила научиться обшивать себя, мать и, по воз­можности, Александра Степановича. В первой моей работе, шитье летнего костюма, он принимал самое живое участие. Идти учиться к портнихе мне не хотелось, думаю: "Сама, в работе, должна научить­ся". В то время выкроек у меня не было, впоследствии я приобретала их в Москве. Грин посоветовал мне для выкройки английского жаке­та распороть его старенький пиджак, из которого я давно хотела сде­лать ему куртку. Так и сделала. Большого зеркала еще у меня не было, поэтому он показывал мне недостатки моей работы и зашпи­ливал, где надо. Сшила. Он находил его великолепным, а я в трюмо универмага увидела, что костюм мой — сплошное уродство: мужской пиджак, а не женский жакет. Поплакала, несмотря на его утешения, и повесила в шкаф. Переделала его, когда привезла выкройки из Москвы, и шить все-таки научилась. И шила впоследствии довольно хорошо. В 1930 году, когда мы высудили деньги у "Мысли", я купила Александру Степановичу материю на костюм. Свой серый английс­кий он берег, а расходный коричневый уже одряхлел. Но в 1931 году отдать его сшить портному мы уже не могли: за шитье требовали продукты.

Александр Степанович не любил коротких платьев по моде тех лет, не любил большей обнаженности, говорил, что это невежествен­но, и я носила платья почти по косточку, часто этим вызывая на­смешливые слова или взгляды. Это меня не смущало. "Короткие пла­тья, — говорил Грин, — делают женщин псевдодевочками, а главная прелесть женщины именно в том, что она не девочка. Я принадлежу к породе тех мужчин, для которых скромно открытое прельститель­нее обнаженности, собственно даже и не облегчающей жары, зато дающей возможность видеть много физического безобразия и игры на низменных инстинктах. Обнаженность — это интимность".
****************************************************************************************************************

А ещё - здесь: http://podelise.ru/docs/index-25277991-1.html?page=8

Предлагаю вашему вниманию подборку кадров, сделанных в гриновских музеях Крыма.
*
В Феодосии, у здания музея:
у дома
 Единственная посетительница - моя дочь Оля (2005-й год):
1
*
2
Комнаты - каюты
3
*
4
Художник Савва Бродский придал интерьеру "корабельные" черты, оснастив морской атрибутикой
5
*
6
*
Последний год жизни писатель провёл в Старом Крыму, где и умер
памятник
*
описание
Как трогательна эта скромная обстановка...
постель
*
Любимое море...
морское
*
Ст.Крым

Ежегодно в этот день в Старом Крыму и Феодосии - гриновских городах - проходят песенно-поэтические фестивали.
Из прежних исполнителей особо люблю талантливейшую Наташу Афанасьеву  из Харькова (зайдите на её сайт: http://natalya-afanasyeva.org/)
*
Н.А.
*
концерт
*
и нашего крымского барда Владимира Грачёва
grachev2
Не правда ли, как Володя похож на Грина?
А вот текст одной из грачёвских гриновских песен:
КАРНАВАЛ В ГЕЛЬ-ГЬЮ
                  Александру Степановичу Грину
Я боюсь перечитывать Грина –
Понял я, что я вовсе не Грэй,
Не достиг капитанского чина
И не пил двухсотлетний портвейн.
Алый шелк я не ставил на мачты,
Ветра свист я не слышал в снастях.
А хотелось – хотелось иначе
Вспоминать о прожитых годах.

В Зурбагане ни разу я не был
И проливом Кассет не прошел,
И над Лиссом не видел я неба,
И Ассоль до сих не нашел.
Черт возьми, эти райские дали,
Романтичную юность мою…
Но забудутся только, едва ли,
Город Лисс, Зурбаган и Гель-Гью.

Пусть известна финальная сцена,
Знаю, будет со мной – до седин,
Друг мой старый, надежный и верный –
Александр Степанович Грин.
В этой жизни, такой бестолковой,
Веру дарит он нам в чудеса
С неземной и наивной любовью
И надежды лучом в парусах.

ПРИПЕВ:
А в Гель-Гью все кипит карнавал,
Фейерверки цветут над домами,
Над тавернами и площадями –
Продолжается сказочный бал.
И пьянит, и зовет, и кружит
С моря голос, до боли знакомый:
“Я бегу!” Ах, волнами влекома,
Фрези Грант, вы вошли в мою жизнь
********************************
И напоследок - кадры с юной Анастасией Вертинской - неподражаемой Ассоль:

54154_small.gif
*
72533_or


*
fmt_53_alyie_parusa_5
*
42_5225



Tags: Ассоль, Грин, милые провинциальные музеи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments