evrica_taurica (evrica_taurica) wrote,
evrica_taurica
evrica_taurica

Памяти Марины Цветаевой

37823270_338c3bde0597


Цветок к груди приколот,
Кто приколол - не помню.
Ненасытим мой голод
На грусть, на страсть, на смерть.

Виолончелью, скрипом
Дверей и звоном рюмок,
И лязгом шпор, и криком
Вечерних поездов,

Выстрелом на охоте
И бубенцами троек -
Зовете вы, зовете
Нелюбленные мной!

Но есть еще услада:
Я жду того, кто первый
Поймет меня, как надо -
И выстрелит в упор.

***


Евгения Бильченко

Харе Мама

На смерть Цветаевой
А над Мусей летают мухи,
А над мухами – купола…
Пронеслись по столице слухи,
Что Цветаева умерла.

Умерла! – Королева-мама,
Сына нянчила, короля.
Умерла! – И зарыта в яму
На участке за три рубля.

Пусть придушена воля к бунту
И под каждым столбом – беда,
У нее между ребер – хунта,
У нее в голове – орда.

С революцией в каждом гене:
То ли женщина, то ли джинн.
«Ну, подумаешь, – скажут, – гений?
Наш порядок – для всех один:

Умирай на приличной нотке,
Подытожив свои года…» –
Мне сегодня хотелось водки,
Как обычно. Как никогда.

Плыли мысли в бредовом чате.
В кухне корчился депрессняк,
Но пластмассовый выключатель
Не нашаривался никак,

И осталась стоять бутылка
Шпилем готики на столе…
Точно также: в себе, как в ссылке,
На планете, как на игле,

Существую, психозы стиснув,
Что прорыли в мозгу пути, –
А над Мусей летают птицы
Разноцветными конфетти.

Вы, которые в этой драме
Не прохавали ни рожна,
Распинаетесь: «Харе Мама!
Русь, как Муся, – на всех одна!»

И растут золотые храмы,
Там, где раньше была война...

Матерь Божия моет раму -
Мама бросилась из окна.
                            1 сентября 2011 г.

Белла Ахмадулина

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Все началось далекою порой,
В младенчестве, в его начальном классе,
с игры в многозначительную роль:
быть Мусею, любимой меньше Аси.

Бегом, в Тарусе, босиком, в росе,
без промаха — непоправимо мимо,
чтоб стать любимой менее, чем все,
чем все, что в этом мире нелюбимо.

Да и за что любить ее, кому?
Полюбит ли мышиный сброд умишек
то чудище, несущее во тьму
всеведенья уродливый излишек?

И тот изящный звездочет искусств
и счетовод безумств витиеватых
не зря не любит излученье уст,
пока еще ни в чем не виноватых.

Мила ль ему незваная звезда,
чей голосок, нечаянно могучий,
его освобождает от труда
старательно содеянных созвучий?

В приют ее — меж грязью и меж льдом!
Но в граде чернокаменном, голодном,
что делать с этим неуместным лбом?
Где быть ему, как не на месте лобном?

Добывшая двугорбием ума
тоску и непомерность превосходства,
она насквозь минует терема
всемирного бездомья и сиротства.

Любая милосердная сестра
жестокосердно примирится с горем,
с избытком рокового мастерства —
во что бы то ни стало быть изгоем.

Ты перед ней не виноват, Берлин!
Ты гнал ее, как принято, как надо,
но мрак твоих обоев и белил
еще не ад, а лишь предместье ада.

Не обессудь, божественный Париж,
с надменностью ты целовал ей руки,
но все же был лишь захолустьем крыш,
провинцией ее державной муки.

Тягаться ль вам, селения беды,
с непревзойденным бедствием столицы,
где рыщет Марс над плесенью воды,
тревожа тень кавалерист-девицы?

Затмивший золотые города,
чернеет двор последнего страданья,
где так она нища и голодна,
как в высшем средоточье мирозданья.

Хвала и предпочтение молвы
Елабуге пред прочею землею.
Кунсткамерное чудо головы
изловлено и схвачено петлею.

Всего-то было — горе и рука,
в пути меж ними станет звук строкою,
и в смертный час — не больше, чем строка:
все тот же труд меж горлом и рукою.

Но ждать так долго! Отгибая прядь,
поглядывать зрачком — красна ль рябина,
и целый август вытерпеть? О, впрям
ты — сильное животное, Марина.

1967 г.



Евгений Евтушенко
ЕЛАБУЖСКИЙ ГВОЗДЬ

          Памяти М.Цветаевой

Помнишь, гераневая Елабуга,
ту городскую, что вечность назад
долго курила, курила, как плакала,
твой разъедающий самосад?

Бога просила молитвенно, ранено,
чтобы ей дали белье постирать.
Вы мне позвольте, Марина Ивановна,
там, где вы жили, чуть-чуть постоять.

Бабка открыла калитку зыбучую:
"Пытка под старость - незнамо за что.
Ходют и ходют - ну прямо замучили.
Дом бы продать, да не купит никто.

Помню - была она строгая, крупная.
Не подходила ей стирка белья.
Не получалось у ней с самокрутками.
Я их крутила. Веревку - не я".

Сирые сени. Слепые. Те самые,
где оказалась пенька хороша,
где напослед леденяющею Камою
губы смочить привелось из ковша.

Гвоздь, а не крюк.
Он граненый, увесистый -
для хомутов, для рыбацких снастей.
Слишком здесь низко,
чтоб взять и повеситься.
Вот удавиться - оно попростей.

Ну а старуха, что выжила впроголодь,
мне говорит, словно важный я гость:
"Как мне с гвоздем-то?
Все смотрят и трогают.
Может, возьмете себе этот гвоздь?"

Бабушка, я вас прошу как о милости, -
только не спрашивайте опять:
"А отчего она самоубилась-то?
Вы ведь ученый. Вам легче понять".

Бабушка, страшно мне в сенцах и комнате.
Мне бы поплакать на вашем плече.
Есть лишь убийства на свете, запомните.
Самоубийств не бывает вообще.

1967

Tags: Ахмадулина, Бильченко, Евтушенко, Цветаева, годовщина памяти
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments