evrica_taurica (evrica_taurica) wrote,
evrica_taurica
evrica_taurica

Бродский

187846043
24 мая 1940 года в Ленинграде родился Иосиф Александрович БРОДСКИЙ

Сегодня ему исполняется 75 лет.
Приведу фрагменты из двух материалов о поэте.

Леонид БАТКИН, "Вещь и пустота. Заметки читателя на полях стихотворений Бродского"

Весь его смысловой и речевой мир не отзывается спокойно и сочувственно на что бы то ни было чужое, не созерцает его, не собеседует... а втягивает, перемалывает, глотает, шумно выплевывает. Отношения Бродского с любой эпохой, страной, погодой, вещью, мыслью, речью слишком неистово обдуманны, чтобы бахтинское понятие диалога (то есть пограничности всякого высказывания, сущего как ответ на другие высказывания) могло сохранить "полифоническое" значение. Диалог тут спрессован до неузнаваемости, под огромным давлением личной экспрессии свернут внутрь монолога.

Из "Строф" в "Урании": "Как тридцать третья буква, /я пячусь всю жизнь вперед". О том, что значит для "Я" "пятиться вперед", см. ниже. Наиочевиден высокий эгоцентризм поэтики Бродского. Любая встреча с миром, с историей, с литературой, вообще с Не-Я  - еще одна напряженная встреча с собою же.

Конечно же, в самом отвлеченном виде все это относится к лирической поэзии вообще.

Но откровенно-избыточная, пространная, отчаянная, захлебывающаяся монологичность Бродского (который в этом отношении неоромантик, как и любимая им Цветаева) несмотря на обычную гримасу усталости, на одновременно язвительную и уязвленную, отрешенную и беззащитную манеру,тем не менее без остатка затягивает в себя всевозможные иные миры и тексты.

Поэт не щадит почти ничего и никого. И прежде всего себя.

Бывают исключения. Выпадает и беспечное счастье. Вечно летящая бабочка или мгновенный Рим.

В целом лиризм Бродского настолько агрессивен, прожорлив, всеяден и потому одинок,что делает почти невозможным сколько-нибудь независимое, отдельное существование подле себя хоть малой части чьей-либо другой речи, тем более поэтической, и в частности "окольной записи" ("эпиграфа").

Сам поэт прибегает к нему в исключительных случаях. Например, в "Стихах о зимней кампании 1980 года" и в "Эклоге 4-й (зимней)" это строки Лермонтова и Вергилия. В первом случае: едва ли не публицистическая, избыточная выходка, учиненная для того, чтобы отогнать всякую тень былой возвышенной поэтики от убитых и убийц в стуже мерзкой афганской войны. "Полдень в долине Чучмекистана"? Вкус изредка изменяет Бродскому, поскольку ведь ему плевать на вкус.

То есть он пишет плохо, как Достоевский; грубовато и диковато, как Розанов; в зрелости он выработал беспризорный вкус, выбившийся на опасное пограничье с безвкусицей жизни. На дикое поле. Засада подстерегает за каждой строкой.

И тут уж помогай Бог! Вкус лучшее, что есть в искусстве: за исключением гениальной безвкусицы.

Вкус сглаживает неизбежные перепады качества внутри произведения и работает на целостность впечатления. В случае же действительно талантливого самоотказа от нормативности вкуса (впрочем, в "мовисты" много званых, да мало избранных) получится неизбежное раскачивание целостного впечатления над скальной пропастью. Тут либо пан, либо пропал.

Учитывая все это, у Бродского поразительно мало стилистических срывов (которые по своему характеру суть то же, что и его альпинистские удачи, но с недотягиванием или перехлестом). "Слава тем, кто, не поднимая взора, / шли в абортарий в шестидесятых, / спасая отечество от позора". Тоже не самые удачные строки в неровном стихотворении об афганской кампании. Лермонтов же попал в него, как кур в ощип.

Во втором случае вергилиева латынь куда более уместна, но лишь ради пояснени к названию и концовке, а также по (тоже лобовому, избыточному) контрасту между античным "строем времен величавым" (Magnus... saeculorum... ordo) и собственным: "Жизнь моя затянулась . Днем легко ошибиться: / свет уже выключили или еще не включили? . Время глядится в зеркало, как певица, / позабывшая, что это "Тоска" или "Лучия"". Эпиграф оборачивается еще одной ухмылкой.

А, скажем, в третьем, особом случае это итальянская строка Чезаре Павезе, на которую Бродский, подобно пушкинскому импровизатору, сочиняет вариацию (см. "Натюрморт"). О чем? разумеется, о вещи и пустоте. Под занавес он переводит "Verra la morte e avra tuoi occhi", включая эпиграф в концовку собственного стихотворения,короче, полностью завладевает им. "Это абсурд, вранье: / череп, скелет, коса. / "Смерть придет, у нее / будут твои глаза"".

Как же решиться предварить заметки о поэзии Бродского строками старого поэта?

Вместе с тем. Чуть не в каждом стихотворении, а то и строфе у Бродского сыщется готовый эпиграф к рассуждениям о нем же. Ведь этот поэт сплошь сентенциозен. Сыплет и сыплет репризами белого клоуна. Предложение эпиграфов из Бродского к статье о Бродском слишком уж превышает спрос. Поэтому, на чем ни остановись, случайность и неполнота заведомы. Смысловое ядро творчества Бродского всегда мучительно раздвоено, растроено.

Собственно, само представление о "ядре" не подходит к его генеральному сквозному приему - самопередразниванию, переиначиванию, переворачиванию только что сказанного, с бесчисленными гамлетовскими оговорками, поправками, нащупываниями ускользающего последнего завитка мысли.

Иронический стиль.

Разговор Гамлета с собою же, как с Полонием. Так на что, мой принц, по-вашему, похоже проплывающее облако? проплывающая жизнь? И в ответ: "Холм или храм, / профиль Толстого, / Рим, холостого / логова хлам, / тающий воск, / Старая Вена, / одновременно / айсберг и мозг, / райский анфас..." Или: "Туча вверху, / как отдельный мозг".

У Бродского "безумие, в котором есть метод", а лучше метод, который раздвигает тяжкие шлюзовые створы лирического безумия. Это очень жестко рассчитанная поэтическая околесица. Поэт не просто в мире, и он не совсем в себе, он около себя. То есть: он эпиграфичен.

"Это ты, теребя / штору, в сырую полость / рта вложила мне голос".

Не плотность ядра. Аналог влажного опрастывающегося лона, некая смыслова полость, из которой тянется пуповина поэтических формул. Они обязаны своей пронзительной точностью предварительности, необязательности каждой из них. Множественность пулевых отметин на стендовом щите с непременным словно бы случайным попаданием в десятку.

Ироническая речевая, и зрительная, и умозрительная, и уморительная (сиречь смертельная) логика уподоблений и расподоблений такова, что поэт не настаивает, не задерживается ни на одном из них. Он колобродит, острит, играет околичностями, бормочет, мучается, умничает и наконец вдруг выговаривает что-то очень простое, хватающее за душу, распахнутое. И поспешает снова запереть двери изнутри.

Бродский, как никто, требует выносливости от толкователей. Приходится кочевать вслед за ним из одной незнакомой местности в другую, из одного стихотворения в другое. Меняются топонимика, климат, времена года, адреса отелей неизвестны, телефоны не отвечают.

Узнать голос Бродского проще простого. Но застать его дома и быть уверенным в прочности знакомства нельзя.

Бродский ощутимо целостен, как всякий подлинный поэт. Он, в сущности, на фоне русской поэтики ХХ века редкостно понятен. Да, трудность чтения бывает весьма ощутима. Но это трудность, так сказать, горизонтальная, а не вертикальная. Она чересчур демонстративна, чтобы быть истинной преградой для понимания. Рассудочные выкрутасы вокруг абсолютно точного поэтического зрения в случае Бродского своего рода защитная мимикрия тех простосердечия и непосредственности, без которых нет лирического гения.

Поэт усвоил это рано (1967 год!): "Ты, несомненно, простишь мне этот / гаерский тон. Это лучший метод / сильные чувства спасти от массы / слабых. Греческий принцип маски / снова в ходу".

Позже принцип маски на стыке с "сильными чувствами" вступил в диффузный сплав, автор впредь не будет столь наивно признаватьс в нем.

Бывает очень непросто разбираться-пробираться сквозь стихи Бродского, замедленно нащупывать упор для следующего шага: из-за торосов и выбоин синтаксиса, из-за разъедающих смысловую ткань мыслительных кислот.

Но это не эзотерическая головокружительная глубина слова сверх слова, как в мандельштамовских метафорах.

И это не пастернаковские "слезы вселенной в лопатках", не "сладкий заглохший горох" флейтовых россиниевых трелей: когда поэзия и не предполагает понимания, поскольку сама есть единственно возможное понимание жизни.
*
полностью здесь:
http://www.countries.ru/library/twenty/brodsky/batkin.htm
***

 Из книги Соломона Волкова "Диалоги с Иосифом Бродским"

(Иосиф Бродский о Марине Цветаевой)

 СВ (Соломон Волков): Традиционно о вас говорят как о поэте, принадлежавшем к кругу Ахматовой. Она вас любила, поддерживала в трудные моменты, вы ей многим обязаны. Но из бесед с вами я знаю, что творчество Марины Цветаевой оказало на ваше становление как поэта гораздо большее влияние, чем ахматовское. Вы и познакомились с ее стихами раньше, чем с произведениями Ахматовой. То есть именно Цветаева является, что называется, поэтом вашей юности. Именно она была вашей "путеводной звездой" в тот период. И высказываетесь вы о творчестве Цветаевой до сих пор с невероятным восторгом и энтузиазмом, что для типичного поклонника Ахматовой - такого, как я, например, - крайне нехарактерно. Многие ваши замечания о Цветаевой звучат - для моего уха, по крайней мере, - парадоксально. К примеру, когда вы говорите о поэзии Цветаевой, то часто называете ее кальвинистской. Почему?

    ИБ (Иосиф Бродский): Прежде всего имея в виду ее синтаксическую беспрецедентность, позволяющую - скорей, заставляющую - ее в стихе договаривать все до самого конца. Кальвинизм в принципе чрезвычайно простая вещь: это весьма жесткие счеты человека с самим собой, со своей совестью, сознанием. В этом смысле, между прочим, и Достоевский кaльвиниcт. Кальвинист - это, коротко говоря, человек, постоянно творящий над собой некий вариант Страшного суда - как бы в отсутствие (или же не дожидаясь) Всемогущего. В этом смысле второго такого поэта в России нет.

 СВ: Вчера, между прочим, был день ее рождения. И я подумал: как мало лет, в сущности, прошло; если бы Цветаева выжила, то теоретически вполне могла быть с нами, ее можно было бы увидеть, с ней поговорить. Вы беседовали и с Ахматовой, и с Оденом. Фрост умер сравнительно недавно. То есть поэты, которых мы с вами обсуждаем, суть наши современники. И одновременно они - уже исторические фигуры, почти окаменелости.

    ИБ: И да, и нет. Это очень интересно, Соломон. Вся история заключается в том, что взгляд на мир, который вы обнаруживаете в творчестве этих поэтов, стал частью нашего восприятия. Если угодно, наше восприятие - это логическое (или, может быть, алогическое) завершение того, что изложено в их стихах; это развитие принципов, соображений, идей, выразителем которых являлось творчество упомянутых вами авторов. После того, как мы их узнали, ничего столь же существенного в нашей жизни не произошло, да? То есть я, например, ни с чем более значительным не сталкивался.

 Свое собственное мышление включая... Эти люди нас просто создали. И все. Вот что делает их нашими современниками. Ничто так нас не сформировало - меня, по крайней мере, - как Фрост, Цветаева, Кавафис, Рильке, Ахматова, Пастернак. Поэтому они наши современники, пока мы дуба не врежем. Пока мы живы. Я думаю, что влияние поэта - эта эманация или радиация - растягивается на поколение или на два.

    СВ: Странная вещь приключилась с русской поэзией. Сто лет или около того - от Каролины Павловой до Мирры Лохвицкой - женщины составляли в ней маргинальную часть. И вдруг сразу два таких Дарования, как Цветаева и Ахматова, стоящие в ряду с гигантами мировой поэзии!

  ИБ: Может быть, тут нет никакой связи со временем. А может быть, и есть. Дело в том, что женщины более чутки к этическим нарушениям, к психической и интеллектуальной безнравственности. А эта поголовная аморалка есть именно то, что XX век нам предложил в избытке. И я вот что еще скажу. Мужчина по своей биологической роли - приспособленец, да? Простой житейский пример. Муж приходит с работы домой, приводит с собой начальника. Они обедают, потом начальник уходит. Жена мужу говорит: "Как ты мог этого мерзавца привести ко мне в дом?" А дом, между прочим, содержится на деньги, которые этот самый мерзавец мужу и выдает. "Ко мне в дом!" Женщина стоит на этической позиции, потому что может себе это позволить. У мужчин другая цель, поэтому они на многое закрывают глаза. Когда на самом-то деле итогом существования должна быть этическая позиция, этическая оценка. И у женщин дело с этим обстоит гораздо лучше.

    СВ: ...А цветаевская проза? Ведь она вся насквозь автобиографична!

  ИБ: Цветаева действительно самый искренний русский поэт, но искренность эта, прежде всего, есть искренность звука - как когда кричат от боли. Боль - биографична, крик - внеличен. Тот ее "отказ", о котором мы давеча говорили, перекрывает, включая в себя, вообще что бы то ни было. В том числе личное горе, отечество, чужбину, сволочь тут и там. Самое же существенное, что интонация эта - интонация отказа - у Цветаевой предшествовала опыту. "На твой безумный мир / Ответ один - отказ". Здесь дело не столько даже в "безумном мире" (для такого ощущения вполне достаточно встречи с одним несчастьем), дело в букве - звуке - "о", сыгравшем в этой строчке роль общего знаменателя. Можно, конечно, сказать, что жизненные события только подтвердили первоначальную правоту Цветаевой. Но жизненный опыт ничего не подтверждает. В изящной словесности, как и в музыке, опыт есть нечто вторичное. У материала, которым располагает та или иная отрасль искусства - своя собственная линейная, безоткатная динамика.

   Потому-то снаряд и летит, выражаясь фигурально, так далеко, что материал диктует. А не опыт. Опыт у всех более или менее один и тот же. Можно даже предположить, что были люди с опытом более тяжким, нежели цветаевский. Но не было людей с таким владением - с такой подчиненностью материалу. Опыт, жизнь, тело, биография - они в лучшем случае абсорбируют отдачу. Снаряд посылается вдаль динамикой материала. Во всяком случае, параллелей своему житейскому опыту я в стихах Цветаевой не ищу. И не испытываю ничего сверх абсолютного остолбенения перед ее поэтической силой.
*

Tags: Бродский
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments