evrica_taurica (evrica_taurica) wrote,
evrica_taurica
evrica_taurica

"Шляпы долой, господа!.."

зал
То, что происходило в Большом зале консерватории далее, нельзя назвать выступлением конкурсанта. Это было художественное откровение музыкального перформанса: настоящее, наполненное моцартовскими страстями, состязание солиста с оркестром, в котором Люка Дебарг выступил первоклассным пианистом, композитором и даже дирижером. Бесспорный фаворит первого этапа полуфинала Дебарг исполнил Моцарта - 24-й концерт до-минор - с собственной каденцией с грандиозным фугато, а эпизоды оркестрового tutti, будучи глубоко в образе музыки, дирижировал за роялем. Четко выверенное, кристальное звучание инструмента, монолитный ансамбль, виртуозное взаимодействие с оркестром, абсолютная пианистическая свобода и полная, тотальная, упоительная погруженность в драматургию музыки великого композитора произвели настоящий фурор. Слушатели стали свидетелями рождения самой материи музыки и игры пианиста совершенно нового формата - настоящего художника фортепиано, которому зал аплодировал стоя.

Французский 24-летний пианист Люка Дебарг – настоящая сенсация XV конкурса им. Чайковского. Его интерпретации “Ночного Гаспара” Равеля, моцартовского концерта №24, сонат Метнера, Бетховена – уже попали в разряд художественных явлений.

Люка

Выступление Люка Дебарга на первом туре:


Михаил Хохлов:
Француз Люка Дебарг производит особенное впечатление. Он наиболее интересный музыкант, стоящий отдельно от всех остальных. С точки зрения наших представлений о том, как нужно взаимодействовать с инструментом, он не вписывается ни в какие рамки. Но то, что он делает, стопроцентно убеждает. Вот, например, «Скарбо» Равеля из цикла «Ночной Гаспар». Не играют его так — в таком темпе. Но Дебарг не просто играл, он создал новый образ. Кто такой Скарбо? Это французский черт, леший. Здесь же это была нематериальная подвижная субстанция. Вроде бы вот она слева от тебя, смотришь — а там ничего нет, она уже где-то в другом месте. Такую неуловимость образа создать на рояле — это же феноменально. Хотя скорость такова, что и репетиций не расслышать, и в гармонии вроде бы должно быть больше определенности. А в «Виселице» того же Равеля было невероятное богатство гармонических красок, которые переходили одна в другую, и одна педаль держалась в течение восьми тактов. Обвинять его после этого в том, что он не умеет гармонически мыслить, просто нелепо. В его игре было множество таких моментов, которые настолько поражали, что все остальное делалось абсолютно несущественным.

Rena-SHereshevskaya-i-Lyuka-Debarg.-Foto-Elena-CHishkovskaya-325x217
О феноменальности Дебарга говорят все. Обучающийся профессиональной игре четыре года, он смог выдержать и тяжелейшую дистанцию конкурсных туров, и жесткую конкуренцию виртуозов. Люка Дебарг играет в третьем туре Первый концерт Чайковского и Второй концерт Листа. Накануне о своем уникальном ученике рассказала педагог, профессор Парижской высшей школы музыки им. Альфреда Корто Рена Шерешевская.

─ Как появился у вас такой ученик и как вы определяете его харизму?

─ Появился он просто: пришел играть на экзамене в консерваторию города Руэль-Мальмезона, рядом с Парижем. Вышел на сцену такой вот, каким его все видели – колонна с ногами в разные стороны, садится и играет: половину нот не слышно, несется как на ипподроме.

В отношении интерпретации обычно кому-то можно сказать: ну что же ты, не видел что в нотах написано? А здесь вообще все было поставлено с ног на голову: трагедия – это комедия, комедия – это трагедия. Подумала: это какой-то сумасшедший в своих эмоциях молодой человек. Ну, не может такого быть, чтобы он на слух все играл: ну, не Бах же он, не Моцарт! Коллега спросил меня: возьмешь его? – Говорю: да. – А он: что ты с ним делать будешь? – Не знаю.

Люка долго не приходил на первый урок. Я ничего не понимала. Звоню ему: Лука (я так его называю), это Шерешевская. Почему вы не приходите? – Молчит. Потом: А что, вы меня взяли? Он даже списки не пошел смотреть: был абсолютно уверен, что не может такого быть, чтобы я взяла его в свой класс.

─ Он такой пессимистичный?

─ Нет, в нем смешивается какая-то романтическая возвышенность и какое-то абсолютное чувство реальности. Он двумя ногами стоит на земле. Сейчас вот говорит: если пройду на финал, у меня будут концерты. Я должен продумать все это. Но вы же меня не бросите? Вы мне нужны, мне надо еще дальше учиться!

Так вот, когда я его взяла, смотрю, он приходит на уроки с литературой в руках. Причем, с хорошей литературой. А во Франции – не читают так, как у нас. Во Франции спросишь у студента: кто такой “Евгений Онегин”? – Тебе ответят: русский композитор! А Люка все время с литературой. С первого урока.

Начинаю его учить, говорю: Лукаша, ты знаешь, что можно играть правую руку громче левой, левую – громче правой? – Он: это же трудно! А на уроке у меня 12-летний мальчик, выступавший на фестивале у Владимира Спивакова, играет Третью сонату Прокофьева. Люка сидит рядом со мной и вдруг говорит: я обожаю русскую музыку, я обожаю русских писателей, я обожаю эту сонату, я обожаю Прокофьева, я ее уже почти знаю до конца! Спрашиваю: ты что, учил ее? У него ведь был педагог с 19-ти лет, 2 или 3 года занимался с ним, как с любителем. Он отвечает: нет, не учил. – Читал с листа? – Нет. – Говорю ему: ну, поиграй мне! И он садится и играет Третью сонату и улыбается своей лучезарной улыбкой. Третью сонату Прокофьева по слуху!

Сажусь, показываю ему что-то, объясняю, начинаю играть блюз Эрролла Гарнера. Люка подбегает: вы любите джаз? – Да. – Я тоже! – Я ему говорю: ну, сядь, играй! Он садится, и оторвать его уже невозможно. Стоишь и говоришь: Лука, ну хватит, нам надо заниматься, ну хватит! А у него разрядка идет. Как вот здесь, на конкурсе, после концерта Моцарта он устроил театр: играл джаз в артистической. И не потому, что выпендривался: ему просто надо было выпустить пар, создать какой-то, как он говорит, амбьянс для людей, которые так же, как и он, переполнены эмоциями. Но они не должны бегать, говорит, и просить автограф, хватать меня на улице. Это не я, это музыка производит такое впечатление!

─ Он сам понимает уникальность собственной природы?

─ То, что он абсолютно уникален, причем не только в музыке, я сразу поняла. Но кроме меня и ребят моего класса, в его уникальность никто не верил. Он приходил ко мне после каких-то встреч, экзаменов и спрашивал: вы верите в меня? Я понимаю, что недолго еще учусь играть профессионально. Но вы верите в меня? У этого человека нет середины. Он иногда играет, а я сижу и пишу по-русски: дурак! А на самом деле – гений! И потом спрашиваю: Лука, в чем дело? А он все знает, что у него не так. И говорит: я просто устал, устал бегать в метро, давать частные уроки, искать по Парижу рояль, чтобы заниматься.

У него трудное семейное положение. Родители в разводе, не помогают ему. Есть бабушка с дедушкой, которые живут рядом с Парижем. Я сказала: пойду разговаривать с твоими бабушкой и дедушкой! – Он: умоляю, не надо! Они и так делают все, что могут! – Нет, я должна поговорить с ними! Прихожу к ним и говорю: вы понимаете, что Лука едет на Ролан Гаррос! И сразу всем понятно. Там, говорю, у всех есть массажисты, они едят специальную пищу, и так далее. А ваш внук носится в метро по частным урокам. Возьмите его к себе, надо, чтобы он занимался, чтобы он отдыхал, был на природе. Бабушка сказала: хорошо, мы перейдем спать в прицеп, а ему отдадим свою спальню. И он остался у бабушки с дедушкой, которым я признательна по гроб жизни за это.

─ Ему важны внешние обстоятельства?

─ Ему нужны крылья. Он мне позвонил из Москвы и сказал: я так счастлив, это такой зал, это такой инструмент! Я играю, я летаю, у меня крылья! А вчера после Моцарта я зашла к нему в артистическую, он не выходил из нее. Говорит: я чувствую, что могло быть лучше. – Я ему: все равно Моцарт был изумительный. Но у него какое-то собственное ухо на себя. И не только на себя.

─ У Люки есть ощущение физического контакта с музыкой.

─ Да, и я ему говорю: ты входишь физически в звук, ты с композиторами, ты даже не с залом. И с ним начинает происходить какая-то метаморфоза. Конечно, он гениальный. Когда он начал делать успехи четыре года назад, я ему сказала: Лука, если так дело пойдет, поедешь на Конкурс Чайковского. Сейчас зачастую ездят по конкурсам и катают одну и ту же программу по всему миру. Потому и начинают играть одинаково, спортивно, накачивают себя какими-то неестественными эмоциями. Это какой-то новый вид спорта в мировом масштабе.

Моя позиция другая: можно играть на массе маленьких конкурсов, чтобы обыгрывать программы, собирать репертуар, но идти надо к своему большому конкурсу. И я сказала Люке: твой конкурс – это конкурс Чайковского.

─ Но это самый сложный конкурс и самый непредсказуемый по результатам.

─ Да. И я знала, куда мы едем, и какие сильные участники будут в этом году. Сказала ему: ты должен дать обещание, если не пройдешь на второй тур, ты не опустишь руки. И так же, как я обещала тебе 4 года назад, что ты будешь играть на конкурсе Чайковского, так и сейчас обещаю, что через 4 года мы приедем сюда за успехом. Но сейчас ни я, ни он о премии не думали. Мы просто готовились. Мы везли сюда сложную программу, хотя нас в Париже били за нее: с ума сошли, с Метнером едут! Люка даже обыгрывал эту программу в Эколь, но там нам сказали: нет-нет, Метнера слушать не будем! Пожалуйста, что-нибудь другое! А Люка очень любит эту музыку. Он играет все. Всю литературу, какую хотите.

─ Как он ее играет? Как вы занимаетесь с ним?

─ Дело в том, что для меня база всей работы – это Бах. Я изучаю его словарь, композиции, на которых построена музыка всех времен. И мои ребята как-то по-другому начинают слышать. Не трафаретно. Скажем, они знают, что побочная тема во Втором концерте Рахманинова – это баховский хорал.

И когда Люка приходит ко мне, а у меня кто-то играет, и я начинаю говорить, что, вот, все думают, что этот лейтмотив – словарь Шумана, а на самом деле – это словарь Бетховена, а Люка уже играет из “Пестрых листков” Шумана. Или приходит ко мне: вы знаете, почему у Бетховена были такие каденции? И начинает рассказывать. У нас в классе все этим заражены. Я глубоко убеждена, чтобы не быть штампом, нужны знания. И не надо говорить, что исполнителями, композиторами рождаются. Рождаются и потом учатся ими быть. Моцарт мог стать великим математиком, если бы в его семье были математики.

─ В игре Люки есть качество живой импровизации.

─ Это и так, и не так. Конечно, все основное у него продумано и выстроено. При этом он может сказать: я сейчас, чтобы быть уверенным, перед тем, как идти играть, записал по памяти прелюдию и фугу Баха. А вчера он сидел и пел, чтобы фразу построить правильно. И вот когда уже все есть, он садится на сцене и начинается “ворожба”.

Да, я ему объясняю, как фраза строится в данном контексте, что композиторы исходят из возможностей инструмента – моцартовского, бетховенского и т.д. Но как он это делает потом на сцене? Он не занимается по восемь часов на инструменте. И когда я чувствую, что он устал, начал нервничать, я говорю: Лукаша, я пошла! – Он говорит: да-да, я сам, я сам! Или он мне звонит и говорит: я сегодня не трогал рояль, я просто смотрел в ноты, я пел, не волнуйтесь, я в хорошей форме.

─ Его отношение со звуком феноменальное: в “Ночном Гаспаре” через звук он создает суггестивные эффекты – живые страхи, ужас от химерических сущностей, оцепенение смерти?

─ Он сам захотел играть “Ночного Гаспара”. Однажды мы были в горах, и вдруг он говорит: хочу выучить “Скарбо”. И через три дня принес мне “Скарбо”, которого подобрал по слуху. Там были, конечно, фальшивые ноты, но это уже был “Скарбо”. Я ему говорю: да, ты сыграл, но – в общем. – А он на меня смотрит и говорит: а Скарбо был? И за меня ему отвечает Реми Женье: не то слово “был” – мурашки по коже шли! То есть, Люка исходит сначала из образа, и с ним вообще заниматься невозможно, как с другими.

Например, он играет Этюд Шопена, и я ему говорю: Лука, то, что ты будешь играть быстро, это понятно. Но мне нужно, чтобы было больше трепета и какой-то любви мимолетной в движении звука. Мне нужна мимолетность. И вот так мы с ним работаем – образами. Иногда надо технически помочь, как этот звук сделать на рояле. И я ему подсказываю.

─ Что у него за природа техники, без фундамента позволяющая играть виртуозный репертуар?

─ А у него, как у Горовица, врожденная виртуозность. Это то, что меня сразу поразило, когда его брала: у него было все “дыряво”, но пальцы летали в разные стороны. Это виртуозность от Бога. У нас однажды был напряженный момент, когда мы учили Седьмую сонату Бетховена. Люка все очень хорошо делал и вдруг приходит ко мне и говорит: ничего не получается! Я не могла понять, в чем дело.

Потом одна девочка из класса сказала: он сейчас 24 часа в сутки играет гаммы и упражнения. Он приходит, и я ему говорю: ты что думаешь, сто процентов детей, которые играют гаммы двойными терциями, умеют потом играть Этюды Шопена? Ты с твоим талантом, с твоими ушами? Прекратить! Я всегда говорю ученикам: когда вы играете, ничего для вас нет, кроме образа, звука и времени – того персонального времени, которое логично, идет от гармонии, от линеарного анализа. Это – главное.

─ Какой вы видите правильную перспективу для Луки?

─ Во-первых, ему надо получить концертный диплом. Его жизнь теперь совершенно поменяется, благодаря тому, что он так был понят и принят в моей любимой Москве. А ведь некоторые вообще не верили в то, что он сможет играть на конкурсе Чайковского. Но вот как будто что-то свыше есть. Он спрашивает меня во время второго тура: знаете, какой сегодня день? – Нет. – Сегодня 24-е число. Мне 24 года. Я играю 24-й концерт.

Он непростой мальчик. Он знает очень многое. Спрашиваю, проходя мимо Центрального дома литераторов: ты знаешь, что это здание имеет отношение к “Мастеру и Маргарите”? – Он отвечает: значит, Патриаршие пруды здесь где-то близко? А перед конкурсом бабушка ему открыла, что они, оказывается, бежали из России во время революции. Может, это был какой-то фамильный секрет. Но Люка чувствует себя здесь, как рыба в воде. Он обожает этот зал, он обожает все. И когда к нему подошла какая-то девочка с книгой Достоевского, чтобы взять автограф, я сказала ей: правильно – Достоевский, это его писатель. Для российского человека это нормально, но не для молодого француза.


Справка

Люка Дебарг, пианист

Занятия на фортепиано начал в 11 лет. В 15 лет поступил на литературное отделение в парижский университет. В 20 лет решил стать пианистом. В настоящее время занимается в Парижской высшей школе музыки им. Альфреда Корто в классе профессора Рены Шерешевской. В 2014 году победил на IX Международном конкурсе пианистов Адилии Алиевой в Гайаре (Франция). Большое место в его репертуаре занимает русская музыка, в частности сочинения Николая Метнера, Прокофьева, Скрябина Николая Рославца. Играет джаз. В своей конкурсной программе сделал два посвящения: “Сентиментальный вальс” Чайковского он посвятил памяти великой французской пианистки Брижит Анжерер, Второй концерт Листа – памяти пианиста и педагога, народного артиста СССР, профессора Московской консерватории Льва Власенко.

Рена Шерешевская, пианистка, педагог

Окончила Московскую консерваторию (класс профессора Льва Власенко) в 1977 году и аспирантуру. Преподавала в ЦМШ, с 1991 году заведовала кафедрой фортепиано в Музыкально-Педагогическом Институте им. М. М. Ипполитова-Иванова. С 1994 года преподает в Парижской консерватории и на Высших педагогических курсах. В настоящее время является профессором Парижской высшей школы музыки им. Альфреда Корто и консерватории города Руэль-Мальмезон. Дает мастер-классы во Франции, США, Канаде, Италии, Китае.

Среди ее учеников – многочисленные лауреаты международных конкурсов (в том числе, 22-летний Реми Женье, 2-я премия конкурса королевы Елизаветы в Брюсселе). Ведет концертную деятельность. Выступает в дуэте с солисткой Манхеймской оперы сопрано Людмилой Слепневой и барионом Владимиром Черновым, играет в составе трио “Impromptu” c Виктором Дерновским и Урмасом Таммиком. Является артистическим директором проекта культурного обмена “Звезды и молодые таланты Франции и России”, фестиваля “Артистические династии и семьи”.

Ирина Муравьева, “Российская газета”

Завтра Люка Дебарг будет играть в третьем туре Первый фортепианный концерт Чайковского и Второй фортепианный концерт Листа.

29 июня, понедельник

Москва, Большой зал Московской консерватории

18:00 Дебарг Люка (Франция)  Yamaha
Государственный академический симфонический оркестр России имени Е. Ф. Светланова, дирижер – Алексей Богорад

Tags: 15-й конкурс Чайковского, lucas debargue, Люка Дебарг
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments