October 8th, 2012

хокку, сосна

"Перст в рану Фомы"



Сегодня - 120 лет со дня рождения Марины ЦВЕТАЕВОЙ

    «Я обращаюсь с требованьем веры

            И с просьбой о любви»

               

          Об одном новозаветном мотиве

               в поэтическом творчестве

                    Марины Цветаевой

   Библейская и новозаветная тематика, фразеология, идиоматика буквально напитывают поэзию Марины Цветаевой.

В моей работе речь пойдёт о Фоме Неверном.

Фома Неверующий – образ нарицательный, с оттенком порицательности, - не раз привлекал творческое воображение Цветаевой.

В первом приближении к этому персонажу в предисловии к пьесе «Феникс» Марина даёт ему задорно-хлёсткую характеристику:
«Театр (видеть глазами) мне всегда казался подспорьем для нищих духом, обеспечением для хитрецов породы Фомы Неверного, верящих лишь в то, что видят, ещё больше: в то, что осязают.

Некоей азбукой для слепых. А сущность Поэта – верить на слово!»

Неоднократно внимательный слух отмечает отголоски, так сказать, фоминской темы в цветаевском творчестве.

Так, например, голосом Фомы произнесённое

                         Не успокоюсь, пока не увижу,

                         Не успокоюсь, пока не услышу

- перепев евангельского мотива, но сходство – внешнее:

это речь взволнованного влюблённого.

Вот ещё –

                               Я душа твоя: Урания –

                                               В боги дверь.

                              В час последнего слияния

                                               Не проверь!

(Сыск оскорбителен, вещественные доказательства излишни)

Далее.

Автор с сарказмом замечает, что современный Фома – патологоанатом:

                         Доктора узнают нас в морге

                         По большим, не в меру, сердцам.

(Не по стихам судят Поэта, а по размеру внутренностей. Опять – влагая проверяющую руку, да ещё с прибором.

Характерное цветаевское: Орган – и оргАн)

Метод Фомы так же далеко отстоит от поэзии, как почвоведение – от  эпитафии:

                         Напрасно глазом, как гвоздём,

                         Пронизываю чернозём.

Но есть и ряд стихотворений, в которых Фома фигурирует непосредственно.

В  цикле «Земные приметы» (1922) Фома упомянут в 1-м стихотворении.

                           Так, в скудном труженичестве дней,

                           Так, в трудной судорожности к ней

                           Забудешь дружественный хорей

                           Подруги мужественной своей.

                           Её суровости горький дар,

                           И лёгкой робостью скрытый жар,

                           И тот беспроволочный удар,

                          Имя которому – даль.

                         Все древности, кроме дай и мой,

                         Все ревности, кроме той, земной,

                         Все верности – но и в смертный бой

                         Неверующим Фомой!

Четвёртое стихотворение цикла первоначально начиналось иначе.

В автографе сохранился вариант:

                         Дело не в том:

                         Нынче меня, а потом другую!

                         Лёгким перстом

                         Новую рану твою ревную.

(Запомним это: рану - перстом).

Цикл посвящён А.Г. Вишняку – о любви Марины к нему, о любви Марины к Любви, поэтическое прижизненное снятие маски с любимого – ради бессмертия его в стихах.

                             …чтоб не зачах

                             …чтоб не усоп

                            …чтоб не истлел с надписью «не опознан».

Эта россыпь земных примет, себе-Фоме предъявленная, - перед тем как «слеполетейский мрак – нА плечи ляжет» («Земные приметы», 8).

Как видим, постепенно выявляется парадоксальное сближение: суть Фомы, которую можно сформулировать как мания исследования, - оказывается и сердцевиной цветаевской поэтической сенсорики.

Так, в одном из писем Марина Цветаева пишет: «Я ногами себя дам топтать, только бы узнать тайну человеческой души».

Это ли не мания!


Collapse )