evrica_taurica (evrica_taurica) wrote,
evrica_taurica
evrica_taurica

К годовщине снятия блокады. Воспоминания переживших



На снимке: юная Алиса Фрейндлих с мамой и тётой Дагмарой





Воспоминания Алисы Бруновны Фрейндлих


— Я родилась в доме на Исакиевской площади. Из окон нашей квартиры был хорошо виден собор, а в пяти минутах ходьбы от дома стоял знаменитый Медный всадник и открывался захватывающий душу своей какой-то сверхкрасотой вид на Неву. Очарование моего города с детства вошло в душу и околдовало на всю дальнейшую жизнь...

Жизнь мы вели очень скромную. Жили в двухкомнатной квартире на первом этаже флигеля огромного доходного дома на углу Мойки и переулка Гривцова, который до войны назывался Демидов переулок. В маленькой 15-метровой комнате размещались мы с папой и мамой, в очень большой, 40-метровой комнате, разделенной фанерными перегородками, обитали сестры моего отца со своими мужьями и детьми, а также бабушка Шарлотта Фридриховна, которая была центром всей семьи. Народу там жило так много, что подселить кого-то постороннего было невозможно, поэтому нам удалось сохранить отдельную квартиру. В этом же доме до революции располагался обувной магазинчик моего деда Артура Ивановича с огромными витринами и вывеской «Изящная обувь Фрейндлиха». Замечательный был двор с усадьбой Демидовых, в котором мы гуляли. Что там сейчас, даже не знаю. Однажды ходила, пыталась заглянуть, но ворота были закрыты. Во время первой, самой страшной, блокадной зимы у нас по сигналу воздушной тревоги собирались жильцы верхних квартир со всего подъезда. Но когда во время очень сильного авианалета мы укрылись в бомбоубежище, квартиру разбомбило, и мы переехали в комнату папиного брата и его семьи в коммуналке в том же доме, по адресу набережная Мойки, дом 64/1, квартира 2, где и жили все вместе, свились в одно гнездышко. Окна наши выходили на Исаакиевскую площадь.

В июне 1941-го Алисе Фрейндлих шесть с половиной лет. 1 сентября она пошла в первый класс 239 школы на Исаакиевской площади. А 8 сентября началась блокада Ленинграда.

- Наша семья выжила только благодаря бабушке Шарлотте – папиной маме. Она была немкой по происхождению, и потому прививала нам железную дисциплину. В первую, самую страшную зиму 1941–1942 годов ленинградцам выдавалось по 125 граммов хлеба – этот маленький кусочек надо было растянуть на весь день. Некоторые сразу съедали суточную норму и вскоре умирали от голода, потому что есть больше было нечего. Поэтому бабушка весь контроль над нашим питанием взяла в свои руки. Она получала по карточкам хлеб на всю семью, складывала его в шкаф с массивной дверцей, запирала на ключ и строго по часам выдавала по крошечному кусочку.
У меня до сих пор часто стоит перед глазами картинка: я, маленькая, сижу перед шкафом и умоляю стрелку часов двигаться быстрее – настолько хотелось кушать… Вот так бабушкина педантичность спасла нас.

Понимаете, многие были не готовы к тому, с чем пришлось встретиться. Помню, когда осенью 1941 года к нам зашла соседка и попросила в долг ложечку манки для своего больного ребёнка, бабушка без всяких одолжений отсыпала ей небольшую горсточку. Потому что никто даже не представлял, что ждёт нас впереди. Все были уверены, что блокада – это ненадолго и что Красная армия скоро прорвёт окружение.

В первый год школы мы всё время занимались в бомбоубежище: постоянно спускались туда, не снимали с себя ни пальто, ни рукавицы и вот так учились письму. Я жила на Исаакиевской площади, а там во всех более-менее значительных зданиях — «Астории», Институте растениеводства — были устроены госпитали. А школа наша тоже находилась на той же площади, около Александровского сада. Оттуда мы и засылались в госпитали, пели песни и читали стихи…

Мы жили в коммунальной квартире, и люди там помогали друг другу, как могли. Но, насколько мне известно из воспоминаний блокадников — иногда люди просто теряли и здравый смысл и человеческий облик, потому что голод, холод, всякое бывало. Если говорить об общем состоянии душ человеческих, то, конечно, они были больше склонны помогать, чем наоборот. Хотя была и масса случаев всякого изуверства, насколько я в курсе тогдашних настроений, что услышала уже потом, постфактум.

Да, многие погибли от обморожения. Потому у нас в квартире постоянно горела буржуйка. А угли из неё мы бросали в самовар, чтобы всегда наготове был кипяток – чай мы пили беспрерывно. Правда, делали его из корицы, потому что настоящего чая достать уже было невозможно. Ещё бабушка нам выдавала то несколько гвоздичек, то щепотку лимонной кислоты, то ложечку соды, которую нужно было растворить в кипятке и так получалось «ситро» – такое вот блокадное лакомство. Другим роскошным блюдом был студень из столярного клея, в который мы добавляли горчицу…

Ещё настоящим праздником становилась возможность помыться. Воды не было, поэтому мы разгребали снег – верхний, грязный, слой отбрасывали подальше, а нижний собирали в вёдра и несли домой. Там он оттаивал, бабушка его кипятила и мыла нас. Делала она это довольно регулярно, поскольку во время голода особенно опасно себя запустить. Это первый шаг к отчаянию и гибели.

Во вторую зиму с продуктами действительно стало легче, потому что наконец наладили их доставку в город с «Большой земли». Но лично мне было тяжелее, потому что любимой бабушки уже не было рядом. Её, как потомственную немку, выслали из Ленинграда куда-то в Сибирь или в Казахстан. В эшелоне она умерла… Ей было всего лишь 68 лет. Я говорю «всего лишь», поскольку сейчас я значительно старше её.

Меня тоже могли выслать из города, но родители к тому времени смогли записать меня как русскую и потому я осталась.

Топили в основном мебелью, в итоге сожгли всю, кроме того, на чем нужно было спать и сидеть. В буржуйке сгорело полное собрание сочинений Толстого, прижизненное издание. Но тут так: или смерть, или книжки в огонь…

Сначала уехал папа — он эвакуировался с ТЮЗом, где к тому времени работал. Улетел буквально последним самолетом, после чего кольцо блокады окончательно сомкнулось. Мы с мамой почему-то с ним не поехали. Не знаю, в чем была причина. Может быть, потому, что всех взять не могли. Кстати, к нам отец так и не вернулся – в эвакуации у него появилась новая семья. Зимой 1941-го не стало нашей квартиры — в нее попал снаряд. Причем, по слухам, это был наш снаряд — то ли недолет, то ли перелет… Я очень хорошо запомнила, как мы вернулись домой и увидели выбитые стекла и двери, рояль, бедный, весь в штукатурке, все разметано…

ИЗ БЛОКАДНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ БРУНО АРТУРОВИЧА ФРЕЙНДЛИХА

От интенсивных бомбежек сгорели Бадаевские склады. Начался беспощадный голод. Шел я как-то рано утром вдоль Фонтанки, по другой стороне бежала опаршивевшая кошечка, за ней трусцой – прилично одетый человек, по виду инженер. Он зазывал ее, пытался схватить, кошечка отскакивала, инженер продолжал преследование, наконец поймал ее, завернул в полу пальто и скрылся в подворотне. Все чаще можно было встретить на улице людей с остекленевшим взглядом, которые опускались на тротуар и больше уже не вставали.
Однажды в октябре прибежала ко мне старуха – мать моего коллеги по Театру имени Обкома ВЛКСМ – и, захлебываясь от рыданий, попросила помочь ей откопать в разрушенной квартире ее сына. Пришел, разобрал завал, вытащил тело убитого друга и помог матери его похоронить. На кладбище встретил знакомого артиста, поведал о своем положении, он посоветовал обратиться к А. А. Брянцеву (ТЮЗ еще играл спектакли для детей). Встретился, договорился и сразу же включился в работу театра: дежурил на крыше здания или на улице, играл роль рабочего Куффке в спектакле «Продолжение следует». Когда на Моховую упали бомбы замедленного действия, деятельность ТЮЗа прекратилась.
Я жил тогда на Петроградской стороне. Однажды утром – это было в декабре – отправился на Моховую, в ТЮЗ. В тяжелых валенках шагал по снежной целине, навстречу дул насквозь пронизывающий ветер, свинцовой тяжестью давили тучи. Подошел е Неве, и там, где ныне стоит «Аврора», услышал назойливый знакомый звук немецких самолетов. Не успел принять решение, как свист падающей бомбы прижал меня к граниту. Казалось, на голову летит зловещий, смертоносный груз. Снаряд упал в реку, подняв взрывной волной огромные льдины. Когда все стихло, едва передвигая ноги, пошел вдоль набережной, свернул на мост и подошел к его разводной части. Огромные осколки льда закрывали все проходы и проезды - дальнейший путь был перекрыт. Не помню, сколько простоял у места взрыва. «Что мне бомбежка?! – думал я. – Одно прямое попадание – и никаких мучений!» Ведь и меня могла постигнуть участь брата, что хуже голода и бомб. Его арестовали. За что? Фамилия доверия не внушила. Но ведь и я с такой фамилией! Я резко повернул в обратный путь.
В силу сложившихся обстоятельств, жил я в то время в одиночестве и помощи ни от кого не ждал. Хлебный паек мне уже приносила соседка. Не реагируя на бомбежки и обстрелы, закутавшись в хламиду, лежал и без конца курил. Голод все туже затягивал пояс, зубы стали шататься, волосы выпадать, ноги отказывались передвигаться. Наступило состояние апатии…



…На сборный пункт бабушку ходила провожать моя мама.
Бабушка - Шарлотта Фёдоровна… Фридриховна она была, но по-русски уже Фёдоровна. Их выслали потом в двадцать четыре часа, и мы с мамой остались вдвоём. Бабушка умерла в эшелоне. Их везли куда-то под Красноярск или Свердловск. Не доехала. Мы даже не знаем, где её могила... Помню, когда мама провожала их на вокзале, там стояли большие котлы. Под ними были костры, и в них варились макароны, и они вываривались до состояния теста. Это тесто тут же замерзало, его рубили на буханки и выдавали вместо хлеба... Ну, естественно, бабушка тут же отрезала кусок и дала маме...
В тот же день мы сварили из них суп. Это последнее, что я помню о бабушке.

Вскоре после этого я заболела. И мама, боясь оставить меня в квартире одну, несколько дней не выходила на работу на свой гильзовый завод, за что была уволена и осталась без продуктовых карточек.

– Мы бы действительно умерли с голоду, но случилось чудо. Когда-то очень давно мама выкормила чужого мальчика – у его мамы не было молока. Во время блокады этот человек работал в горздраве, как-то нашёл маму и помог ей устроиться бухгалтером в ясли. Заодно туда определили и меня, хотя мне тогда уже было почти восемь лет. Когда приходила проверка, меня прятали в лазарет и закутывали в одеяло.

Я, конечно, говорю внукам, но им трудно это понять, как и любому человеку, не убедившемуся лично, какая это трагедия –война. Прошло столько лет, но эхо блокады продолжает звучать во мне. Например, я не могу видеть, если в тарелке что-то осталось недоеденное. Говорю внуку: «Положи себе столько, сколько сможешь съесть, лучше потом ещё добавочку возьмёшь».
Он сердится – дескать, вечно бабушка лезет со своими причудами.
Просто он, как нормальный человек мирного времени, не может представить, что эта крошечка хлеба может вдруг стать спасением от смерти.





Tags: Алиса Фрейндлих, Бруно Фрейндлих, блокада Ленинграда, война
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments

Recent Posts from This Journal